|
 |
Были люди в наше время...Валентин Распутин, 10 января 2007 годаПочему уходят до поры самые лучшие?
Почему Господь призывает именно их? Неужели
и там, в небесных палестинах, тоже идет
нешуточная борьба за правое дело, и воины за
него требуются не меньше, чем здесь?
Я познакомился с Сергеем Лыкошиным
еще в ту пору, когда он работал в
издательстве «Современник». Знакомство
было шапочным, в редакции критики, бывшей
местом его службы, я оказался как в комнате
ожидания, пока не пришел мой редактор из
прозы. Мы общались с Сергеем недолго, и я не
запомнил, о чем говорили, но на фоне бойких,
что называется, на ходу рвущих подметки,
молодых редакторов незадолго до того
созданного издательства от Лыкошина
осталось светлое впечатление спокойной
уверенности в себе и незаемного
литературного вкуса.
Чаще в те годы я издавался в «Молодой
гвардии», и Юрий Селезнев из «ЖЗЛ» все
подбивал меня на книгу в этой серии о В.И.Дале.
Испытывая к Далю, как к волшебнику, вместе с
восхищением и безграничное удивление: как
это он в одиночку мог пожать столь великое
языковое богатство, которое народ засевал в
течение столетий? Чтобы писать о нем, надо
хоть по одной статье, хоть по одной мерке
быть с ним вровень…Я тянул, не отказываясь
окончательно, но и не смея сделать хотя бы
начин. Лыкошин, пришедший в «ЖЗЛ» после
Селезнева, и как-то легко и необидно снял с
меня эту обязанность. К той поре я
проштудировал чуть ли не половину Словаря,
делая выписки, ахая и замирая от восторга
над точностью, глубиной и красотой речений
народа-языкотворца. «Вот это нам и
требовалось, – серьезно отозвался Сергей,
когда я похвастался своими «раскопками» из
Даля, – побольше бы таких несостоявшихся
авторов».
Но это шли уже 80-е, которые начались
так обнадеживающе – с юбилея Куликовской
битвы – и закончились бесславной
капитуляцией еще вчера могучей державы
перед расплодившимися «грызунами» ее
строения, бесстыдно кричавшими о порядке «с
человеческим лицом». Мы не успевали держать
оборону, на открывшуюся совсем рядом, как в
мираже, Русь пошло наступление со всех
сторон: поворот северных и сибирских рек,
загрязнение Байкала, уничтожение лесов,
разрушение памятников истории и культуры,
несмотря на существование
российского общества по их охране, все
более яростные наскоки на русское имя,
которое только-только стало произноситься
вслух.
Затем пришел бесхарактерный
Горбачев – и мрачная тень его черного
кардинала по фамилии Яковлев нависла над
страной. Загремели, полились, как из рога
изобилия, бесстыдство, злоба, кощунство;
отпетые враги России объявили врагами нас,
всех вместе и каждого в отдельности, кто
пытался сойтись в противоборстве и
духовном сопротивлении.
У меня сохранилась фотография с
организационного собрания Товарищества
русских художников, которое состоялось в
малом зале кинотеатра «Россия», насколько
мне помнится, в марте 1988 года. Всю
организационную работу взял на себя и
председательствовал на собрании Сергей
Лыкошин. Это был, несмотря на молодость, уже
не мальчик, а муж: решительный, умный,
прекрасно разбирающийся в подоплеке
событий, с талантом оратора, когда не нужно
брать горлом. Я смотрел на него с отрадным
удивлением: потребовалась фигура, которая
могла взять на себя ответственное
лидерство среди отечественной
интеллигенции, – и она, эта фигура, явилась.
Однако, товарищество
просуществовало недолго, мы опаздывали. Вот
на фотографии сидят рядом Юрий Бондарев и
Виктор Астафьев – рядом, но мрачно
отвернувшиеся друг от друга, уже не
понимающие один другого. Вот приуныл всегда
веселый, неутомимый Юрий Селиверстов.
События развивались стремительно, и не в
нашу пользу, опрокидывая очередную нашу
защиту, пока не дошло до рукопашной и
баррикад.
Но дело Товарищества русских
художников, под декларацией которого
поставили подписи более ста самых именитых
в литературе, искусстве и науке, не пропало
даром, и на корневых его отростах выросли
новые, всякий раз не без участия Лыкошина.
Через пять лет после мирного
товарищества с двадцатого этажа Дома
Советов под пулями и танковыми снарядами он
ведет радиопередачи и устраивает по
громкоговорителю выступления защитников.
Рядом с ним близкие друзья Эдуард Володин и
Юрий Лощиц. Они сошлись давно… Хотелось бы
сказать, в мирные советские времена, но
никогда для русского человека
благополучных времен не выпадало,
постоянно ему приходилось отстаивать
свободу своего имени в семье народов.
Во дни расстрела Белого дома я жил
под Иркутском на даче, не имея рядом ни
телевизора, ни радио, спасаясь от их
глумливого вранья. И о событиях в Москве
услышал из разговора на соседнем участке.
Бросился в город. По ТВ раз за разом
повторялись картины дымящегося здания
парламента и длинная череда выходящих из
него под защитой «Альфы» тех, кто держал
оборону. Что делать? – я стал представлять,
кто из наших не мог там не быть и ошибся
совсем в немногих. Ошибиться в Лыкошине,
Володине и Лощице было нельзя.
Только недавно я узнал, что
лыкошинский род был древним и в истории
государства российского именитым. Сергей
Артамонович никогда этим не кичился. В
отличие от многих и многих, кто с падением
коммунизма бросился выдумывать себе
красивую родословную. Но всегда, во всех
случаях жизни при нем оставались
достоинство, стать, природная величавость,
совершенно исключающие заносчивость или
раздражительность. Однажды при мне – и не
из желания потрафить ему, а от чистого
сердца – назвали его правдоискателем. Он
спокойно отозвался: «А чего ее искать,
правду-то, она всегда должна быть с нами».
Вот так же всегда с ним, как родовые и
охранительные залоги, были традиционализм
и охранительный консерватизм, о которых он
не забыл еще в Уставе Товарищества русских
художников и которые поставил на первое
место, когда. Уже в новом веке, возглавил
Национально-консервативную партию и взялся
совместно с русскими предпринимателями
издавать газету.
Я не однажды по-детски размышлял: а
что если бы таких, как Эдуард Володин и
Сергей Лыкошин, были не единицы, а сотни на
Москву, тысячи и тысячи на Россию? Неужели
она, Россия. В годы потеряла бы значение
державы? Нет, не может быть. Понятно, что
разрушать легче. Легче было в революцию 1917-го,
легче, с каким-то звериным неистовством,
после прихода Горбачева и Ельцина.
Кабинет Лыкошина в Союзе писателей
постоянно напоминал штаб, здесь всегда было
тесно: батюшки, журналисты, конечно,
литераторы, служилые люди, не отказавшиеся
от своей русскости... Здесь решался вопрос
об открытии православного сайта в
Интернете, обсуждалась и организовывалась
издательская работа, появилась газета. Было
бы несправедливостью несказать, что и весь
писательский дом на Комсомольском был (и
остается) правоверных патриотических сил.
Валерий Николаевич Ганичев и Сергей
Артамонович Лыкошин – как они
дополняли друг друга и какая здесь
напряженная шла работа! Ведь и Всемирный
русский собор, существующий более десяти
лет и заставивший уважать себя
действительно во всем мире, общее детище
Патриархии и Союза писателей.
Вспоминается многое, связанное с
Сережей, Сергеем Артамоновичем Лыкошиным,
вспоминается с болью и одновременно с
утешением: нет, не оскудела земля Русская на
славных сыновей своих, не прервалась
окончательно связь времен и
беспередельного, до самоотречения,
служения ей.
Вспоминается, как шел он навстречу
для объятий с каким-то голубиным. Нежным
взглядом, каким всегда встречал приятного
ему человека…
Вспоминаются поездки в Минск,
Якутию, Краснодар, Орел... было их немало, и
везде он оказывался не впервые, всюду
его встречали и обнимали, как родного… Он и
в Чечне, куда мы полетели большим десантом,
побывал до того не однажды и сразу
отправился на передовую. Вспоминаю его,
испуганного, с мятущимися глазами, не
знающими, за что зацепиться, когда
позвонили вызвали его из уже
рассаживающегося президиума в день
открытия писательского пленума в декабре
2001 года и сообщили о смерти Эдуарда
Федоровича Володина.
Он ушел тоже зимой. Незадолго до
кончины я побывал у него, уже
распластанного в постели, обреченного…Он
был спокоен, даже радостен, весел. Вел
разговор, не позволяя ему ненароком
коснуться его состояния. Могло сложиться
такое впечатление, что он на пороге
выздоровления. Пил с нами чай, стараясь не
показать, как тяжело ему держать кружку;
пригубил не только чай. И, прощаясь, ничуть и
ничем не выдал себя, голубиный взгляд,
ласковый и животворный, таким и оставался
до последней секунды.
Да, были люди и в наше время!..
|
|
